tombombadel

Юля помолчала и еще раз на него посмотрела. Он пил из кружки, и морщился при каждом глотке.
Ему так хотелось, чтобы она его пожалела, а она не жалела.
«Если она сейчас скажет „Я тебе сочувствую“ или „Прими мои соболезнования“, значит, все, – вдруг глупо загадал Волков. – Значит, больше ничего и никогда не будет».
Примите соболезнования. Сочувствие примите тоже.
В голове у него, совсем как вчера, вдруг начались скачки с препятствиями, и в гонг зазвонили. От звука гонга Волкова даже слегка затошнило, и он поставил на стол кружку.
– И как его угораздило, Господи боже мой? Бедная Зина. Ты не знаешь, с ней кто нибудь есть?.. От сына, наверное, мало толку.
Волков кивнул, сам не зная чему.
Кажется, приговор в исполнение приведен не был. Прошение не опоздало.
Юля еще помолчала, как будто собираясь с силами.
– Может, нужна моя помощь? – в конце концов спросила она ненатуральным голосом дизайнера Александры Скрыпник из телевизора, предлагавшей раскрашивать гуашью баранки. – Ты скажи!.. Я все таки хорошо знаю и Колю, и Зину…
Таким образом она словно объясняла себе и Волкову, почему именно предлагает помощь.
Волков помотал головой – спасибо, не нужно.
Еще бывает так – «спасибо, положи под зеркало».
– Ты совсем зеленый, – вдруг сказала Юля совершенно нормально, и Волков на нее взглянул, – местами даже сизый какой то.
– Я… спал плохо.
Не мог же он сказать, что ждет – не дождется, чтобы она его пожалела!..
«Ну, пожалуйста, ну, прямо сейчас!.. Ну, что тебе стоит?.. Я так замаялся один, я перестал тебя понимать и жизнь перестал понимать тоже, а раньше мне казалось, что понимаю! Новый год на носу и всякие глупости, которые ты так смешно, так трогательно любишь, как маленькая, – тролли, гномы, Дед Мороз, огни, гирлянды, лампочки, рождественские венки, гусь с яблоками, пирог размером со стол! Еще ты любишь разворачивать подарки, и я, черт побери все на свете, за столько лет с тобой так и не научился их как следует заворачивать! Я зверею сразу же, как только вижу глянцевые трубки оберточной бумаги и специальные бантики, продающиеся отдельно! У меня никогда не получается все это пристроить так, чтоб было красиво и опрятно, у меня все отовсюду торчит, и в конце концов я приклеиваю эту гребаную бумагу липкой лентой, чтобы она хоть как то держалась! Я никогда не делал этого для детей, только для тебя, потому что ты особенно это любила – наверное, потому, что любила меня».
А сейчас разлюбила?..
И Дед Мороз не поможет? И орех Кракатук, раз в год исполняющий желания?
Впрочем, и в Деда Мороза, и в могущественный орех всегда верила именно ты, и тебе это доставляло радость и удовольствие. Мне то не особенно. Но постепенно я… научился радоваться и верить, следом за тобой».
– Там еще снег был, – вспомнив про деда Мороза, вдруг сказал Волков. – На ковре. Я зашел, а в комнате никого нет. Я постоял, по сторонам посмотрел, потому что сквозняк гулял. Думаю, с чего это Коля у себя такой холодильник устроил!? А на ковре был след от ботинка, такой ледяной блин, знаешь, как с улицы приносят, когда снег налипает? Он был совсем свежий, только начал подтаивать!
Юля смотрела на него, пожалуй, почти с сочувствием.
– Но никто не признался! – вдруг констатировал Волков с изумлением. – То есть ни один из этих гавриков, которые в конторе вчера задержались, так и не признался, что заходил к нему! Хотел бы я знать, почему!
– И почему?
– Я не знаю. Нет, но это странно, да? След на ковре был, я видел совершенно точно, а в комнату как бы никто не заходил! Но так не бывает!
– Не бывает.
– Тогда почему они врут?
Юля пожала плечами.
– Может, они не врут, а просто забыли?
– Да ладно тебе, Юль! Кто то забыл, что заходил к человеку, который через минуту после этого погиб?!

Хотите побольше узнать про Инвестиции, очень рекомендую почитать сайт - silanteff.livejournal.com

– Спасибо вам, Лидия Юрьевна, – пробормотал дед неуверенно, – поверьте, мне это очень приятно слышать…
– Не каждый день удается услышать, что ты благородный герой, – задумчиво произнес Шубин. – Особенно утром.
– Поджарить яичницу? – спросил дед поспешно. – Будете?
– Будем, – ответил Егор. – Дед, а телефон у нас работает? Или ты его опять выключил, чтобы не травмировать мою тонкую душу?
В кухню вплыла Наталья Васильевна, снисходительно поздоровалась и оттеснила деда от плиты. Вид у нее был надменный, и Лидию она не замечала, как гордая свекровь неугодную невестку.
– Совместно проведенная ночь стала достоянием гласности, – неслышно шепнул Шубин в ухо Лидии. – Бытовое разложение налицо. Вот и живи тут семьей…
Лидия фыркнула в стакан с соком и обрызгала собственную физиономию.
Среди всеобщего молчания они быстро и виновато, как парочка студентов, которая встречается против воли родителей, съели яичницу, поблагодарили величественную спину Натальи Васильевны и вышли из кухни.
Утро кончилось, а вместе с ним мирная жизнь.
Пришло время возвращаться на войну.
– Ты узнал, где живет эта твоя Василиса Петровна? – спросила Лидия, когда они одевались.
– Да, – ответил Шубин. – Катерина Ивановна. Мои водители несколько раз ее подвозили. Мои бывшие водители. – Он улыбнулся. – Я утром Паше позвонил, он мне сказал, где она живет.
– Ну как Паша? Что слышно в Пещере чудес?
– Я не спрашивал, – сказал Шубин холодно. – Меня это в данный момент интересует меньше всего.
Он зашнуровал ботинок, выпрямился, и они некоторое время просто смотрели друг на друга.
Потом Шубин отвернулся и хмуро глянул в глубь коридора, смутно сожалея, что никто не болтается рядом с ними и ему все таки придется сказать то, чего говорить так не хотелось. И не умел он говорить ничего подобного.
– Лидия… – начал он, но она быстро перебила:
– Я ничего не стану слушать. Даже не начинай. Что это еще за “Прощание славянки”? Нам бы сегодня на твое седьмое небо не угодить. Вот если не угодим, ты мне все скажешь. И даже покажешь.
Он еще некоторое время смотрел на нее, то ли сердито, то ли печально, потом открыл входную дверь, подтолкнул Лидию в спину и крикнул:
– Дед! Мы уходим!
Когда дед выбежал в коридор, ругая себя за то, что не уследил и они успели собраться без него, дверь уже захлопнулась и только мерно покачивалась серебряная цепочка замка.
– Значит, так, – наставлял ее Шубин, остановив машину. – Ты сидишь здесь и ждешь меня. Двигатель ты не глушишь, что бы ни происходило. Даже если придет делегация Гринписа и выстроится рядом с требованием прекратить отравлять окружающую среду. Если я через полчаса не появлюсь, ты уезжаешь в наш офис на Ильинку и пытаешься попасть в пресс службу. Вряд ли они тебя пустят, но, пока ты будешь на батяниной территории, тебе ничто не угрожает. Поняла? Никаких самовольных действий и никакого бряцания оружием, ясно тебе? Ты не идешь меня спасать, и ты не делаешь ни одной попытки вылезти из машины. Она бронированная, поэтому если в тебя будут стрелять, то сразу не убьют и у тебя будет шанс добраться до Ильинки.
Он помолчал.
– Ты должна дать мне честное слово, что все выполнишь в точности.
– Я все выполню в точности, – ответила Лидия скучным голосом.
– Честное слово, – подсказал Шубин.
– Честное слово, – повторила Лидия, совершенно уверенная, что это самое слово ни к чему ее не обязывает. – Но ты все таки постарайся через полчаса прийти.
– Постараюсь, – пообещал Шубин и выпрыгнул из машины. Он немного помедлил, взявшись за ручку двери. – Вряд ли сегодня объявится следующий киллер, – сказал он, успокаивая больше себя, чем ее, – а вчерашний точно ни на что не годен.
Он захлопнул дверь и пошел к подъезду.
Лидия с водительского места следила за ним. Хлопнула коричневая грязная дверь, Шубин исчез. Как будто подумав, дверь снова немного приоткрылась. Вышла серая подъездная кошка, уселась на растаявшем крылечке и стала вылизывать лапу.

( Read more... )

– Зажигай! – разрешил он. – И мы вполне можем не шептать, а разговаривать нормально.
Прежде чем зайти в квартиру вместе с Лидией, он все проверил, включая лестничную площадку и лаз на чердак. Вспыхнул свет. Лидия оглянулась.
– Ты знаешь, – сказала она Егору и улыбнулась растерянно, – такое чувство, как будто это не моя квартира.
– Будем надеяться, что ты не ошиблась номером, – буркнул он, вполне понимая, что именно она чувствует, и стараясь отвлечь ее от этих мыслей. – Включай свою машину, и посмотрим.
– А ты умеешь делать такие штуки? – спросила она, садясь за компьютер.
– Какие?
– Ну, искать адреса и так далее. Я то совсем не умею. Я просто тупой пользователь.
– Смотря какие штуки, – признался Шубин. – Кое что умею.
– Нет, все таки ты замаскированный шпион, – решила Лидия, взяла его руку и поцеловала в ладонь. Он сверху смотрел на ее голову, и у него сильно колотилось сердце.
– Если бы я был шпион, – он осторожно высвободил руку и взял ее за подбородок, – не сидел бы я сейчас в твоей квартире и не искал бы ничьих адресов.
– Ну да, – согласилась она. – Конечно…
Она проворно поднялась на ноги, и они поцеловались с такой сокрушительной силой, что Лидии пришлось взяться рукой за стену, чтобы не упасть.
– Да что же это такое, господи?! – пробормотала она в отчаянии, когда у них кончилось дыхание и они уставились друг на друга.
– Я тебя прошу, – сказал он, – я тебя просто умоляю – не приближайся ко мне. Я не могу. Мне нужно думать о том, как спасти свою шкуру. А я думаю только о том, как я буду заниматься с тобой любовью.
Она покраснела, он усмехнулся и быстро поцеловал ее.
– Ну где? – спросил он совсем другим тоном. – Где эта ваша электронная почта?
Сообщения не было.
– Может, тот, кто забрал бумаги, и в компьютере тоже ковырялся?
– Пока мы с тобой были врагами, ковыряться в твоем компьютере не имело никакого смысла. Я все равно никогда не узнал бы, есть оно у тебя или нет, а ты не стала бы по нему никого искать. Ты тогда была совершенно уверена в том, что я мошенник и наказан недаром.
Лидия растерянно смотрела на него снизу вверх.
– Посмотри в корзине. Ты удаляешь ненужные сообщения в корзину?
Он стоял, наклонившись над ней, она видела большую руку с длинными пальцами, лежащую на столе прямо перед ее носом, чувствовала его запах – чистой одежды, дорогого одеколона и сигарет, – слышала, как он дышит, медленно и редко, и все это вместе возбуждало ее ужасно. Просто неприлично.
Вот до чего дошло.
Всю жизнь, все свои двадцать семь лет она считала себя женщиной, равнодушной к мужчинам. Они не слишком ее занимали. Даже самые лучшие и интересные из них, вроде Игоря Леонтьева, вызывали в ней какие то упрощенные, школьные чувства. С ними приятно было выйти в театр или ресторан – они отлично выглядели и умели себя вести. Они были хороши в компаниях, где ими можно похвастаться и за них не приходилось краснеть. С ними было интересно разговаривать и работать – они все знали, все понимали, все правильно оценивали. Секс шел в дополнение ко всем этим маленьким радостям жизни.
С Шубиным все вышло наоборот.
Лидии вовсе не было с ним интересно, и она понятия не имела, правильно ли он что то там такое оценивает. Но она готова была заплакать от одного его прикосновения. Ей хотелось лечь щекой на его большую ладонь и лежать так до скончания мира. Ей нравилось целоваться с ним. Никогда в жизни ей не нравилось ни с кем целоваться, и она даже была уверена, что никому не нравится целоваться, это просто выдумки тех, кто снимает кино и пишет книжки! Ей казалось, что с ним все будет необыкновенным и радостным, и она чуть не падала в обморок от мысли, как все это будет.
– Эй! – Он осторожно потрогал ее щеку. – Что с тобой?
– Ничего, – очнувшись, сказала она. – Просто я устала от всего этого.
– Разберемся и поедем отдыхать, – пообещал он. – А когда вернемся, будем искать работу. Как ты думаешь, мне подойдет работа дамского парикмахера?
Сообщение лежало в корзине.

( Read more... )

– Лидия.
– Не говори со мной! – вскрикнула она и шагнула назад. – Ты его знаешь, да? Это же Гришка! Это Гришка Распутин. Ты его убил и собираешься убить меня. Где ты собираешься меня убить? У меня дома? По дороге домой? Ты задушишь меня? Пристрелишь? Переедешь своей тачкой?
Размахнувшись, Егор коротко и больно хлестнул ее по щеке. Голова у нее откинулась и дернулась, как неживая.
Лидия захрипела, давясь словами, и безумие вдруг стало уходить из ее глаз, уступая место страху. Огромному, не выразимому никакими словами, черному и липкому страху.
– Егор?
– Я никогда не открываю багажник, – сказал он сквозь зубы. – Понимаешь? Этой машине уже два года, и я ни разу не открывал багажник. Он мне не нужен. Я ничего в нем не вожу. Я мог бы ездить с этим трупом хрен знает сколько времени. До первой проверки. Например, послезавтра по какому нибудь анонимному звонку меня бы остановили, нашли бы труп, и все. Все проблемы решены. Я в КПЗ, и все счастливы и довольны. Я убил журналиста, который помогал тебе разоблачать меня.
– Логичнее было бы, если бы ты убил меня. Егор холодно посмотрел на нее.
– Тебя я скорее всего тоже должен убить. Например, завтра. Тогда на мне будет два трупа. Твой и этого типа. Как его? Гришки Распутина.
– Кто его убил, Егор? – спросила Лидия шепотом. – Кому он был нужен, самонадеянный, глупый мальчишка? И что мы теперь будем делать?
– Ты – ничего, – ответил Шубин твердо. – Сейчас я отведу тебя к себе домой. Где твой мобильный телефон?
Лидия молча показала ему на портфель.
– Значит, ты его сейчас выключишь и не включишь до тех пор, пока я тебе не скажу. Ты ни под каким предлогом не выйдешь из моей квартиры. Я предупрежу Димку, деда и охрану. Ты будешь сидеть там и ждать меня. Поняла?
– Нет, – простонала она. Зубы по прежнему стучали, поэтому она говорила медленно. – Я не поняла. А ты что собираешься делать?
– Я отвезу его, – он кивнул на багажник, – к нему домой. Ты дашь мне ключи от своей квартиры, я посмотрю в твоем компьютере его адрес и отвезу его. Может быть, его найдут не слишком быстро” Если повезет, я найду убийцу быстрее.
– Я с тобой.
Он снова пристально посмотрел на нее.
– Что ты сказала?
– Я с тобой. – Она сунула руки в карманы и изо всех сил стиснула их. – Ты никуда не поедешь. Или поедешь со мной. Понял?
– Лидия! – Шубин взял ее за плечи, как тогда, на кухне, когда сказал, что женится на ней. Если останется жив. – Ты ничем не сможешь мне помочь. Ты мне будешь только мешать. Я прошу тебя, не мешай мне. Кроме того, теперь я по настоящему опасен, понимаешь?
– Да, – сказала она. – Понимаю.
– Дай мне ключи от твоей квартиры. – Он протянул руку ладонью вверх, и она покорно, как под гипнозом, положила на нее связку. – Пошли. Я отведу тебя.
– А… он? – спросила она про несчастного Гришку, который, скрючившись, лежал в багажнике, отделенный от них только тоненьким слоем металла. Почему то она никак не могла отделаться от мысли, что ему очень холодно и неудобно лежать в багажнике. Шубин ничего не ответил. Отвечать было нечего.


* * *

Часа полтора Егор просидел в машине, выжидая время, пока пройдет народ, возвращавшийся с работы. По хорошему, стоило бы дождаться ночи, но у него не оставалось времени. Он совсем не был уверен в том, что его еще не объявили в федеральный розыск, поэтому сидеть несколько лишних часов под окнами квартиры убитого журналиста, да еще с его трупом в багажнике, он не мог.
Прежде всего он вышел из машины и аккуратно и методично вывернул в подъезде все лампочки. Все до единой, с первого по девятый этаж.
Иногда он прерывал свое занятие, если слышал какое то движение на лестнице, и потом возобновлял снова.
Как всегда в такие минуты, он ни о чем не думал и ничего не боялся. Он весь – от волос и до ботинок – превращался в зрение и слух. Он контролировал ситуацию даже не на уровне глаз и ушей, а на каком то гораздо более примитивном. Он узнавал об опасности еще до того, как она появлялась.

( Read more... )

* * *

В дверь постучали, и голос деда произнес негромко:
– Егор, можно к тебе?
– Нет, – сказал Егор. – Ко мне нельзя. А что? Дверь приоткрылась, и дед появился на пороге.
– Я все таки войду, – прошелестел он извиняющимся тоном.
– Ты уже вошел. – Егор вынул из автоответчика кассету и сунул в карман. Если дед явился для того, чтобы внук немедленно посвятил его во все детали, он сразу же скажет, что никаких деталей нет и быть не может. Он просто думает.
– Егор, скажи мне, Лидия Шевелева – это и есть та девушка, которая у нас вчера ночевала?
– Подслушивал! – вскрикнул Егор тоном оскорбленного родителя, заставшего чадо за чем то непристойным.
– И не думал даже, – ответил дед небрежно, – мне Дима рассказал.
– Спусти с Димы штаны и надери ему задницу, – посоветовал Егор. – Вы можете хоть три дня не лезть ко мне с советами, вопросами, восклицаниями и поучениями?
– Егор! – Дед сел на стул у двери и гордо выпрямил худую спину. – Я никогда не лез к тебе с советами и поучениями. Я просто хочу помочь.
– Мне не надо помогать, – сказал Егор очень серьезно. – Если это возможно, я очень прошу вас мне не мешать. Понимаешь? Мне ничего не нужно, только время и пространство для маневра. Я тебе клянусь, что ты ничем не сможешь мне помочь. Мне никто не сможет помочь, кроме меня самого. А ты мне мешаешь…
– Старики назойливы, – согласился дед, подумав. – Они назойливы, и им очень хочется быть полезными. Нам важно думать, что вы без нас не обойдетесь.
– Мы без вас не обойдемся, – уверил его Егор. – Видишь, мы даже жить стали одной большой дружной семьей, как ты мечтал всю жизнь. А все почему? А все потому, что ты нам велел и мы послушались.
– Я тут, конечно, совершенно ни при чем, – сказал дед торопливо, – но я страшно рад, что все так сложилось и что Дима теперь знает, как может обернуться ребячество и глупость.
– Дед, вот ты бы и занялся им, а? – Егор положил руки на совершенно чистый и пустой стол. Вчера он сгреб и втиснул в нижний ящик книжного шкафа все бумаги. Он больше не мог их видеть. – Сходил бы к нему в институт, узнал, что там происходит. Может, его отчислили давно и нам нужно его восстанавливать? Мне некогда сейчас этим заниматься.
Дед помолчал.
– Егор. Конечно, мне уже девятый десяток, но я еще не впал в маразм, – заметил он сухо. – Не нужно придумывать, чем бы меня занять. У меня полно дел, я даже не знаю, как с ними справиться. Но я должен быть в курсе того, что происходит.
Егор смотрел на него, изо всех сил выпрямившегося на стуле, и не знал, что ответить.
Если он не найдет выход из положения, дед умрет. Он обязательно умрет, и виноват в этом будет он сам, Егор. Димка останется совсем один, а он еще слишком мал и глуп, чтобы бороться в одиночку. Теперь это странно даже представить, но еще три дня назад Димкина судьба не волновала его совершенно. Ему было наплевать на Димку.
И Лидия останется одна. Со своей полоумной мамашей, белой “Нивой”, пушкой под сиденьем и коньячным голосом. И человеком, который ходит где то рядом, уверенный в том, что его большая игра почти сыграна и скоро Лидия станет ему мешать. Особенно если обнаружится, что она утащила кассету.
Под беспокойным и внимательным дедовым взглядом Егор снял очки и потер глаза.
Почему в этой гребаной жизни все наваливается сразу?! Почему человек не может отвечать только и исключительно за себя?! Зачем ему люди, которые в одно мгновение становятся нужными и важными настолько, что ответственность и желание защищать пересиливают все остальное?! Насколько все было бы проще, если бы он был один и если бы он мог принимать решения, не думая ни о каких последствиях!
Он должен найти выход из положения и сделать это быстро. Найти, и все тут. Иначе дело кончится плохо.
– Дед, мне нечего тебе рассказать. У меня есть кое какие соображения, но я еще не знаю, насколько они справедливы.
– А с кем ты утром так долго говорил по телефону?
– С Колей Барышевым. В прошлом году он у нас был однажды. Может, ты его даже помнишь.

( Read more... )

– Матвеева, – не моргнув глазом, ответила Лидия. Матвеева была фамилия Тамары Петровны, но охранник этого не знал. Он знал, что в редакции есть Шевелева, Матвеева, Леонтьев, а может, Леонтьева, и на все остальное ему было наплевать.
Охранник записал в книгу ее новую фамилию, открыл фанерный шкафчик и снял с гвоздика ключи.
– Не забудьте вернуть, перед тем как домой уйдете, – предупредил он внушительно.
– Спасибо, – пробормотала Лидия, не ожидавшая, что все получится так легко.
Осталось только быстро снять копии, закрыть кабинет и вернуть ключ. Она была уверена, что справится.
– Лид, привет, – сказал ей кто то из журналистов, куривших на лестнице, когда она пролетала мимо, – ты у нас теперь знаменитость?
– Ну конечно, – храбро ответила она, не притормаживая. – А ты как думал?
В коридоре тоже толклись какие то люди.
Всегда так. Когда кто нибудь нужен, никого нет. А когда раз в жизни соберешься тайно забраться в кабинет к начальнику – все почему то оказываются в непосредственной близости от этого самого кабинета.
Лидии пришлось три раза пройти мимо, делая вид, что леонтьевская дверь ее вовсе не интересует и она просто торопится куда то по важным редакционным делам. Воронин пристал с какими то вопросами, но она быстро от него отделалась.
Времени у нее не было. Как в любой приличной редакции, рабочий день у них начинался ближе к трем, и значит, скоро в коридорах будет не протолкнуться. Все приедут с заданий, засядут за компьютеры, будут шататься из комнаты в комнату с очередными сенсациями.
“Господи, ну помоги же мне хоть чуть чуть!..” Проходя мимо двери в четвертый раз, она оглянулась по сторонам и обнаружила, что в данную секунду в коридоре никого нет. Со стороны лестничной клетки неслись отдаленные голоса, из открытой двери в приемную главного доносились бас Тамары Петровны и телефонные трели, Смирнов за фанерной перегородкой невнятно прорабатывал кого то за задержку материала.
Да. Сейчас.
Еще раз оглянувшись по сторонам и нащупав в кармане скользкий ключ с круглым колечком, Лидия приблизилась к двери и на всякий случай постучала. Никого. Тогда она, выворачивая подкладку, выдернула из кармана ключ, вставила его в замочную скважину и повернула.
Дверь не открывалась. Голос Смирнова стал приближаться. Очевидно, он шел в ее сторону.
“Спокойно. Попробуй еще раз”.
Ей стало жарко.
Она вытащила ключ, не слыша ничего, кроме приближающегося голоса Смирнова и ударов собственного сердца, которое билось почему то в ушах, и вставила снова. И повернула.
Дверь открылась легко и бесшумно. Лидия шагнула внутрь и закрыла ее за собой в ту самую секунду, когда из за угла вышел Смирнов. Она слышала, как он все еще доругивает кого то.
Она перевела дыхание, осторожно повернула ключ, тихонько вытащила его и положила себе в карман. И прижалась лбом к холодной белой поверхности двери.
Теперь осталось не так уж много сделать – найти бумаги, сделать копии, выйти из кабинета так, чтобы ее никто не заметил, и вернуть ключи охраннику.
В кабинете было полутемно. Леонтьев, уезжая вчера вечером, конечно, жалюзи поднимать не стал. Пахло скверно – застоявшимся сигаретным дымом, въевшимся в полы и стены, и лежалой бумагой. На столе – неровные кучи бумаг. Бумаги на подоконнике, на журнальном столике, на кресле.
“Я буду искать этот жалкий договор до завтра. Утром Леонтьев обнаружит меня здесь в паутине и в бычках, с безумным взором и ворохом бумаг в кулаке. Отлично”.
Она осторожно подошла к столу и стала просматривать папки. Интересно, почему она решила, что те бумаги будут просто так лежать у Леонтьева на столе? Почему она так уверена, что он не возит их с собой или не держит в сейфе? Или не хранит дома?
Папок было много, и она присела на край кресла. Кресло скрипнуло, и она вздрогнула, как вздрагивает любой слабонервный преступник от случайного шороха.
Еще нужно посмотреть в столе. Наверное, в первую очередь нужно посмотреть в столе. Вряд ли важные бумаги просто так валяются сверху.
Она выдвинула ящик, набитый так, что он с трудом ходил в пазах. Елки палки, она отродясь не подозревала, что Леонтьев такой барахольщик! Сидеть было неудобно, и она наклонилась, почти съехав с кресла.
По коридору за закрытой дверью кто то быстро прошел, заставив ее замереть.
“Не смей так трусить! Раньше надо было трусить, а теперь нужно спасать свою шкуру, и если Шубин знает, что для этого необходимо сделать, значит, ты должна ему помочь. Спасая себя, он заодно спасет и тебя. Может быть…”
И тут грянул телефонный звонок.

( Read more... )

– Привет, – ответил он и перестал бриться. – Ты чего так рано?
– Я – как ты, – сонно объявила Катерина. – Если ты начинаешь работать в восемь, почему я должна начинать работать в десять?
– Потому что ты – моя жена, – заявил он, осторожно поворачиваясь, чтобы обнять ее. – Ты моя жена и можешь вообще больше никогда не работать. Хочешь, я тебя с сегодняшнего дня уволю?
– Попрошу без феодальных замашек. – Она потерлась о него снизу вверх, зачем то поцеловала в ладонь и стала наполнять необъятных размеров ванну. Потом скинула на пол халат, переступила через него и с видом герцогини, принимающей утреннее омовение, шагнула в пенящуюся воду. Тимофей смотрел на нее, затаив дыхание.
Воды было еще мало, она белым ключом кипела вокруг ее розовых коленей, маленьких ладошек, которыми она водила по пенным горам, и – Тимофей на секунду прикрыл глаза – вокруг груди, которая всегда так хорошо помещалась в Тимофеевых ладонях, как будто это было ее главным предназначением. Вода то заливала, то снова открывала соблазнительные выпуклые соски. Тимофей почувствовал, что взмок.
– Катька, я тебя брошу, – сказал он через силу. – Так невозможно жить. Я просто сатанею, когда вижу твои…
– Мои что? – Она подняла из пены ногу и покрутила ступней из стороны в сторону. – Мои ноги? Мои руки? А… Я догадалась! Мои глаза!
– Глаза! – усмехнулся Тимофей. – Глаза, конечно. И руки, и ноги, и груди, и…
– Стоп! – приказала Катерина и засмеялась. – Ты вроде на работу собирался? И даже брился, когда я вошла.
– Это точно, – согласился Тимофей. – Брился.
Ему было очень весело. В присутствии Катерины у него всегда становилось замечательное настроение.
Она с интересом следила за ним из ванны. Он думал всего секунду, потом тоже скинул халат и полез к ней, отчего вода сразу поднялась чуть не до краев.
– Тимка! – завизжала Катерина. Он ее придавил. – Слезь с меня немедленно!
– Ни за что, – объявил Тимофей. – Я тиран, а ты – моя личная собственность и должна терпеть все мои выкрутасы. Не будешь в другой раз шастать голой в моем присутствии.
Она хохотала и брыкалась, вода лилась на пол, белоснежная легкая пена застилала Тимофею глаза, он ласкал под водой скользкую и горячую Катерину и дышал с трудом – так она его возбуждала.
Господи, как он жил без нее? Разве он жил без Катерины? Какая унылая и безрадостная штука – жизнь без Катерины.
– Тим, – обратилась она к нему, когда спустя полчаса они вылезли из ванны, – так что там за дела с юридической службой? Мне Абдрашидзе сказал что то такое, совсем невнятное. И Приходченко, по моему, темнит.
– Да они не знают ничего. – Тимофей застегивал джинсы. В качестве домашней одежды он признавал только джинсы, в халате доходил от спальни до ванной и наоборот. – Прошляпили все, что могли прошляпить, а теперь темнят.
– Статью я видела, – сообщила Катерина задумчиво. – Ты что будешь, йогурт или омлет?
– Омлет и йогурт, – сказал Тимофей. Есть ему совсем не хотелось, но он любил смотреть, как она готовит ему по утрам. В этом было что то совершенно особенное. Как в фильмах про любовь.
– Расскажи мне, – попросила она, взбалтывая омлет в керамической мисочке. – Я ничего не поняла, Шубин воровал у тебя?
– Выходит, что так, – ответил Тимофей не слишком охотно. Он уже принял решение, и не имело смысла обсуждать это еще раз. – Выходит, что воровал.
– Ты уверен?
Он вздохнул. Отвязаться от Катерины, когда она не желала, чтобы от нее отвязывались, было невозможно.
“Ты истинная жена своего мужа”, – говорил о ней тесть Дмитрий Степанович.
– Дудников скажет, уверен я или не уверен. Он этим делом занимается.
Дудников был шефом службы безопасности.
– Знаю я, как Дудников занимается, – пробормотала Катерина недовольно. – Ему самое главное – компромата набрать побольше. Он у тебя наследник товарища Берии. Ты не знаешь, они не родственники?
– Кать, я что, должен сам заниматься расследованием таких дел? Или ты на себя возьмешь? – спросил Тимофей довольно холодно. – Дудников соберет мне факты, а я потом решу, что с этими фактами делать. И так, видишь, все валится – и Долголенко этот гребаный, и Шубин, и журналисты…
– Я не верю, что он такой… непрофессиональный жулик, – сказала Катерина твердо. – Может, он и делал какие то дела в обход тебя, но не так топорно, как написано в статье. Это я тебе точно говорю, Тимыч. Я его не знаю совсем, может, он, конечно, подлец первостатейный, но он точно не дурак.

( Read more... )

Только на сайте - www.pozdravlenija.net, очень хорошие поздравления с Днем Рождения

Он вспомнил, как, маленький, ждал дома мать. “Я вернусь, когда стрелка подойдет вот к этой цифре”, – говорила она медовым голосом. Она всегда говорила таким голосом, когда ей что то было от него нужно. Например, чтобы он целый день просидел один. Димка ненавидел этот ее медовый голос. “Стрелка подойдет, и я вернусь. Понял, Димочка?”
Димочка!
Рано темнело. Тени вылезали из углов и подбирались к маленькому Димке, сидевшему под столом. Ужасно хотелось есть, потому что она часто забывала оставить ему еду, а стрелки как будто прилипали к белому блестящему кругу и не двигались. Он смотрел, смотрел, а они все не подходили к заветной отметке. У него был медведь, довольно облезлый, но большой и мягкий, и Димка прижимался к его животу, гладил его и говорил ему “мамочка”. Стрелки подходили, и он зажмуривался, прислушиваясь до звона в ушах, не поворачивается ли в двери ключ. Стрелки проходили дальше и уходили совсем далеко, а мамы все не было и не было.
С тех пор он возненавидел часы. Все детство они были его злейшим врагом. Однажды он собрал все – сколько их было в доме – и утопил в ванне. Ему тогда исполнилось семь лет, и он был очень горд собой, что наконец придумал, как избавиться от мучений.
Часы он утопил, а мучения продолжались.
Он так стиснул руку в кармане, что содрал кожу на ладони. Зачем он думает об этом?! “Прекрати сейчас же, слабохарактерный, истеричный слюнтяй! Вон подходит троллейбус, он отвезет тебя к метро, и ты увидишь Лизу. Ты не скажешь ей ни слова, она покричит немного и поможет тебе переждать эти чертовы пять часов. Нет, уже не пять, а четыре пятьдесят…”
Димка перебежал оживленную улицу и вскочил в заднюю дверь троллейбуса. Троллейбус вздохнул тяжким старческим вздохом, закрыл двери и, трясясь, покатил вниз по улице, пугливо притормаживая перед лихими иностранными машинами.
Димка сел на последнее сиденье и уставился в замерзшее окошко, на котором кто то продышал крохотное прозрачное озерцо. Все будет хорошо.
Все будет просто прекрасно, если он переживет сегодняшний день. Он прикрыл глаза – троллейбус покачивало, и от этого хотелось спать.
Он не станет думать про деда, про часы и про медведя, которому он говорил “мамочка”. Он не станет думать про теплый уют квартиры, в которой ему было так… безопасно. Пожалуй, впервые в жизни: никто его не гнал, не шпынял, ни о чем не спрашивал, не приставал с советами и нравоучениями, чего Димка поначалу так опасался. Добродушная и деловая Наталья Васильевна – брата прислуга – наводила чистоту и иногда пекла необыкновенной вкусноты плюшки, которые Димка целый день таскал из плетеной итальянской корзины, накрытой льняной салфеточкой. Его королевское высочество, брат Егор Первый и Единственный, являлся когда в полночь, когда в два ночи, а когда и вовсе не являлся, к огромному Димкиному удовольствию. Присутствие брата, даже где то далеко, за несколькими стенами, действовало ему на нервы. А сегодня он украл его бриллианты. И это еще самое меньшее из того, что он совершил…
Стремясь спрятаться от самого себя, Димка дернулся, открыл глаза, положил ногу на ногу, так что громадный ботинок оказался почти на окне. Старушка с цветной сумкой неодобрительно покосилась на него, и Димка улыбнулся лихой, жалкой и наглой улыбкой.
Он справится. Он перехитрит всех. Ему двадцать лет, и он знает о жизни все.
И лишь двое в раздолбанных “Жигулях” первой модели, которые кое как тащились за троллейбусом по только что выпавшему снегу, знали, что никуда он не денется.
Считай, приехали, парень. Конечная остановка. Вылезай.

* * *

– Где он? – Тимофей Ильич Кольцов стоял у окна и рассматривал засыпанный снегом внутренний дворик.
И голос, и спина вызывали такой ужас, что Игорь Абдрашидзе невольно сделал шаг назад.
– На переговорах в “Саатчи”. – Так называлось рекламное агентство. – Ему уже позвонили, он сейчас приедет.
Кольцов еще порассматривал что то за окном, потом тяжело, как дрессированный слон на арене, повернулся” и взглянул на зама по прессе. У того по спине, под пятисотдолларовой рубашкой, прошел холодок.
– Я попросил бы тебя, Игорь Вахтангович, проследить, чтобы до меня с ним никто не разговаривал. Дудников особенно. И Барышев.
– Ясно, Тимофей Ильич, – кивнул Абдрашидзе. Как и большинство замов, которые конкурировали друг с другом за близость к батяне, он не любил Шубина, но ему страшно даже представить себе, что произойдет, когда глава юридической службы окажется лицом к лицу с Тимофеем Ильичом. Впрочем, теперь уже бывший глава. Кольцов никому и ничего не прощает, уж Шубин то должен был это знать. И все таки решил урвать кусок от батькиного пирога. Неужели думал, что ему это удастся?!
Идиот проклятый…
Сначала Долголенко, а теперь вот Шубин.
А батяня то куда смотрел?! У него под носом миллионные дела проворачивались, а он и не знал?! Никак стареет Великий и Ужасный?!
В то, что Кольцов о шубинских делах был прекрасно осведомлен и теперь лишь делает удивленное лицо, Абдрашидзе не верил.
Сегодня ночью Игорю позвонил глава агентства “Юнион” Олег Приходченко, давний друг и верный соратник. Олег сказал, что утром в газете “Время, вперед!” выйдет статья о юридической службе Тимофея Ильича Кольцова и что статья эта – конец света, если только в ней правда.
– Как же вы проспали! – заорал Абдрашидзе, страшась чудовищного батяниного гнева. Именно он отвечал за то, чтобы в прессе появлялось только то, что нужно. Абдрашидзе и Катерина Солнцева, нынешняя кольцовская жена и одновременно пресс секретарь. Жене то вряд ли что нибудь угрожает, а вот с него Кольцов голову снимет.
– Да я сам не знал, – мрачно признался Приходченко. – Все делалось в такой великой тайне, что даже в редакции только сегодня узнали. Ну и сразу мне позвонили.

( Read more... )

– Матвей, скажи, чтоб она заткнулась!
– Уважаемая Маша, – задушевно начал Рессель, – вы же видите, что Лидочка расстроена! Если уж вам так любопытно, могу я ответить.
Он вздохнул протяжно, и выпрямил спину, и выложил руки на стол, словно на пресс конференции. На пальце блеснуло кольцо с диковинным овальным черным камнем.
Весник посмотрел на него, закрылся ладонью и захохотал беззвучно. Он давно примеривался, как бы ему захохотать, и вот наконец выбрал момент.
– Что касается развода, разумеется, это ложь. Чистой воды ложь и выдумки журналистов. Больше всего в этой статье нас огорчило то, что…
Тут он вдруг остановился и посмотрел беспомощно. Не успел придумать, что именно их огорчило в этой статье больше всего. По крайней мере, вид у него был именно такой.
– Но если это ложь, – сказала Маша осторожно, – то из за чего такая… паника? Напечатайте опровержение, да и дело с концом!
Тут Мирославин «чоловик» Казимеж вдруг громко икнул, и все посмотрели на него. «Чоловик» вздернул голову на куриной шейке, посмотрел гоголем и сказал: «Пардон!», после чего сник и уставился в стакан. Мирослава вздохнула.
– Вы не понимаете, – морщась, продолжал Рессель, – напечатать опровержение очень легко, но что будет с репутацией?!
– Чьей? – не понял Весник. Он уже не хохотал и слушал очень внимательно. – При чем здесь репутация, дорогой продюсер?! Мы же не вчера родились! Чего только газеты не пишут! Подавайте в суд за оскорбление чести и достоинства, еще деньжат с них срубите! Что это за газета?
На вопрос о газете Рессель почему то не ответил.
– Лидочка, – сказал он и простер руку в сторону удрученной звезды сериала «Мальчики по вызову», – не выносит, когда на свет вытаскивают ее грязное белье. У нас договоренность, что все, абсолютно все публикации согласовываются с нами, и когда этого не происходит…
– У нас тоже договоренности, – перебил его Весник, – у нас тоже все публикации согласовываются. Вот недавно про Донцову написали, что у нее квартира на Елисейских Полях, а трое ее детей живут на Ибице. И при этом пишет за нее бригада, которая, в свою очередь, живет в подвале ее дома на Истре на положении вьетнамских рабочих! Вот вам и все договоренности!
– Я и не знала, – пробормотала Маша Вепренцева. – Про Донцову то… Огорчилась она?
– Да ладно! Она боец, каких поискать. Машунь, да таких статей по три в неделю выходит, это все и так знают! – Весник оседлал любимого конька и моментально приобрел вид начальника, восседающего в своем кабинете, – не хватало только ноги задрать на стол, в кресле откинуться и начать распекать всех по громкой связи. – Па адумаешь, развод! Там ведь не написано, что Лидия Поклонная совращала малолетних мальчиков у себя на даче, аки Майкл Джексон. Не написано, Машунь?
– Нет, – сказала Маша. – Ничего такого не написано.
– Ну вот, ну вот. Так что, Лидочка, валяйте опровержение, и дело с концом!
– Да вы не понимаете ничего, козлы, блин, уроды, вашу мать! Донцова у них на Елисейских Полях живет! Да пусть она хоть где живет, а я хочу найти ту суку, которая журналюгам стукнула, что мы разводимся! Матвей, найди мне ее!
Лида сжала и разжала кулаки, и глаза у нее вдруг округлились.
– Господи, – сказала она и посмотрела остановившимся взглядом, – Господи, что будет, когда узнает он?! Что будет?! Он же еще ничего не видел! Боже, боже, Матвей! Что же делать, что мне делать?! Что теперь со мной будет?
Все это было так странно, так театрально, что Маша Вепренцева совсем перестала что либо понимать.
«Но позвольте, – вдруг сказал кто то у нее в голове, – нет нет, позвольте!… Вчера, еще до всех событий, я заблудилась на этом участке, как в лесу, и Лида Поклонная рыдала в кустах, из которых потом вылез Стас Головко! Вылез и пошел по дорожке, насвистывая, а я в это время пряталась за сосной и переживала, что все время из за нее вылезает то бюст, то зад!»
– Лида, – спросила она осторожно, – а вчера… днем вы разговаривали с кем то, я слышала. Вы говорили, что все не так, а ваш собеседник говорил, что у вас есть еще один день, а после этого он все возьмет на себя. О чем шла речь, Лида?
На протяжении этой короткой речи лицо у Лиды менялось, черты его словно застывали, и когда Маша во второй раз назвала ее по имени, она вдруг сорвалась с места, опрокинув стул, который сильно и гулко грохнул о паркет, как выстрелил.
– А а!!! – завопила Лида. – А а а, с сука!!! Это ты, ты, это все ты!!!…
И она вцепилась Маше в волосы.
Маша, которую отродясь никто за волосы не драл, так оторопела, что даже защищаться не могла. Лида драла ее за волосы, а она только хватала ее за запястья и пыталась если не притушить, то хотя бы отвести от себя ее гнев.
Притушил и отвел его Родионов, причем очень быстро.
Он очень ловко скрутил разъяренную львицу, подвесил ее на палку вверх ногами и понес к костру.
Ох, нет, нет, не понес, а просто толкнул на диван, а там и продюсер подоспел.

( Read more... )

Вся остальная компания продолжала сидеть за столом, лишь только Аркадий Воздвиженский неловко стоял возле стула, а рядом господствовал Тимофей Кольцов.
Он не стоял, не возвышался, а именно господствовал, и высоченный Родионов как будто уменьшился в росте, съежился и стал похож на распространителя газеты «Искра», которого отчитывает городовой.
Маша подошла к ним.
Знаменитый писатель, увидев ее, страшно обрадовался, словно давно ждал подкрепления и оно наконец пришло.
– Маша, это Тимофей Ильич Кольцов. А это Маша Вепренцева, моя… помощница.
– Мы знакомы, – громко сказал олигарх, – по бассейну.
Мирослава Цуганг Степченко страдальчески подняла брови и посмотрела на Лиду, та, в свою очередь, посмотрела на Надежду, а Надежда – на Катерину Кольцову. Катерина же смотрела исключительно на огурец, который приготовилась съесть.
– Ваш сын, – сообщил олигарх писателю, – отлично плавает. Они меня сегодня там уморили, в этом бассейне!
Неизвестно, что произошло в этот момент в голове у великого детективщика, но только он почему то не стал объяснять великому политику, что Сильвестр вовсе не его сын, а сын Машин! Писатель улыбнулся неубедительной отцовской улыбкой и даже руками несколько повел, как бы говоря – ну что ж с них возьмешь, дети, они такие!…
Маша от изумления открыла и закрыла рот.
– Я с удовольствием читаю ваши романы, – продолжал рокотать политик, – жена начала, а я… поддержал инициативу.
Жена иронически хмыкнула на заднем плане, но муж не обратил на нее никакого внимания.
– Из меня, вообще то говоря, чтец плохой, я все больше по документам специалист разным… – Тут он улыбнулся обаятельной улыбкой гиены, признающейся в том, что она, гиена, большой гурман, не всякие трупы уважает, а только трупы свеженькие, к примеру, или, наоборот, тухленькие! – Но мне нравится иногда… просто так почитать. Вот просто так, чтоб голову не грузило!
Жена опять хмыкнула, и Маша быстро глянула в ее сторону. Глянула и не увидела – от волнения.
– Мне больше всего нравится, что вы глупостей не пишете.
– Глупостей? – переспросил Воздвиженский.
– Ну да. Глупостей не пишете. Мне нравится. Вы же не пишете про ментов или про бандитов!
– А почему про ментов или бандитов означает… глупость?
– Да потому что, кто про это пишет, ничего в этом не понимает! – Олигарх опять улыбнулся, и опять радостной гиеньей улыбкой. – Я минут двадцать посмотрел кино то это, потом плюнул и не стал смотреть! Расстроился даже. Маразм сплошной. А у вас никакого маразма нету. Мне нравится, как вы пишете. И еще Маринина нравится, а так больше никто.
Наверное, никто и никогда не хвалил писателя Родионова за то, что в его книгах «нет маразма», а если бы кому то пришло в голову похвалить, от шутника мокрого места не осталось бы – Родионов умел быть резким. Но Кольцова он слушал смирно, как ученик воскресной школы – пономаря, звонящего в колокол.
– И про людей вы хорошо понимаете. Как это у вас, у писателей, так получается, все как то на месте и в одну линию выведено, а я на бумаге двух слов связать не мог!
– Не может, – подтвердила Катерина Кольцова.
Она дожевала свой огурец, вытерла салфеткой пальцы, поднялась и подошла к ним. Подойдя, она взяла мужа под руку, и вдруг оказалось, что они замечательная пара, что изумительно выглядят вместе, словно родились специально для того, чтобы стоять вот так, под руку друг с другом, и Маша даже вздохнула тихонько. Расстроилась.
Мясистым мужицким пальцем Тимофей Кольцов тихонько поглаживал запястье своей герцогини, и от этого его движения на Машу Вепренцеву вдруг накатило смущение. Девичья стыдливость ее одолела, как будто олигарх с супругой показывали стриптиз, хотя ничего подобного они вроде бы не делали.
Кажется, нечто похожее одолело и Родионова, потому что у него вдруг напряглись скулы, и он сердито посмотрел на Машу. Он всегда сердился именно на нее, если его что то смущало или задевало, даже если происходящее к ней никакого отношения не имело.
– Мы хотели завтра вашего ребенка забрать в Лавру, – сказала Катерина Кольцова. – У нас экскурсионная программа. В кои то веки приехали в такой дивный город, надо хоть что нибудь посмотреть!…
– Мне некогда смотреть, – отрезал Кольцов, – вы смотрите, если вам надо.
– Да мы тебя и не приглашаем! – утешила его Катерина. – Мы ребенка приглашаем, Сильвестра. Отпустите его с нами?
– Спасибо вам большое, – начала Маша, – это очень приятно и очень неожиданно для нас, но…
– Ну конечно, отпустим, – перебил ее Родионов. – У нас очень плотная программа, а он с удовольствием с вами съездит.

Если вы хотите приготовить вкусный и красивый кекс, рекомендую посетить сайт - vtesto.ru